Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

Иудеи уже не обладали прежним мужеством, как в начале осады, и позволили римлянам работать без помех с их стороны. Однако, когда Иоанн увидел завершённые насыпи, осознав величину опасности, он решился поджечь их до установки осадных орудий. Иудеи вышли с зажжёнными факелами, но атака была вялой, в то время как римляне, напротив, оборонялись энергично, заметив ослабление врага. Таким образом, иудеи после нескольких тщетных попыток вернулись в город, упрекая друг друга в трусости.

Тогда римляне разместили тараны на насыпях и, несмотря на камни и стрелы всех видов, которые метали на них осаждённые, начали разрушать стены. Стены были очень прочными, и тараны, казалось, почти не действовали, тупились и ломались. Тогда группа римских солдат, прикрывшись щитами «черепахой», подошла к основанию стены и с помощью ломов смогла выбить четыре камня из фундамента. Наступившая ночь прервала работы.

Хотя стена не поддалась ударам тарана, она была расшатана; четыре выбитых камня из фундамента ослабили её. Наконец, грунт просел в месте, где Иоанн ранее прорыл подкоп для атаки на прежние насыпи, так что ночью огромный участок стены обрушился сам собой, оставив широкий пролом.

Римляне в первый момент решили, что одержали победу. Но, осмотрев брешь, они изумились, обнаружив внутри укреплений новую стену, которую Иоанн предусмотрительно построил заранее, и она остановила их на месте. Здесь Иосиф Флавий не даёт нам высокого представления о мужестве войск Тита. Он отмечает, что атака стала намного проще: обломки первой стены служили как бы ступенями для подъёма к бреши; новая стена была слабее старой, к тому же возведённой наспех и потому менее устойчивой. Однако ни один римский солдат не решился штурмовать её; все боялись опасности, которая действительно была велика для первых атакующих. Не думаю, что такой страх в описанных обстоятельствах остановил бы пыл наших французов. Тщетно Тит самыми настоятельными увещеваниями пытался воодушевить солдат, указывая, что их слава зависит от завершения уже столь близкой победы. Они слушали его холодно и отказались идти вперёд. Лишь один воин, сириец по рождению, героическая душа в тщедушном теле, возвысил голос и, обращаясь к Титу, сказал: «Я предлагаю себя тебе, Цезарь, чтобы первым взойти на брешь. Пусть твоя удача поддержит мою храбрость. Но если судьба обманет мои чаяния, знай, что она не обманет моих ожиданий, ибо я иду на смерть сознательно». Произнеся это, Сабин (так звали этого солдата) двинулся к бреши, прикрыв голову щитом и с обнажённым мечом в руке. Одиннадцать товарищей последовали за ним, вдохновлённые примером его отваги. И двенадцать солдат, без иного вождя, кроме собственной отваги, в полдень бросились на штурм бреши, окружённой врагами и боевыми машинами.

Признаюсь, в столь плохо согласованном предприятии я не узнаю мудрости римской дисциплины. Необходимо заключить, либо историк изобразил события скорее по воображению, чем по точной истине; либо Тит допустил среди солдат вольность, более похожую на порыв варваров, чем на доблесть, управляемую послушанием.

В любом случае, дерзость была вознаграждена успехом, которого заслуживала. Сабин достиг вершины пролома, но, поскользнувшись, упал и, несмотря на отчаянную храбрость, которую сохранял до конца, был пронзён стрелами иудеев. Трое из тех, кто сопровождал его, погибли вместе с ним, а остальные восемь вернулись в лагерь, покрытые ранами. В тексте Иосифа, каким он дошёл до нас, это событие датировано третьим днём месяца Пане́ма. Однако дальнейшее повествование заставляет меня предположить, что здесь ошибка, и вместо «три» следует читать «тринадцать».

Два дня спустя, то есть пятнадцатого числа того же месяца, башня Антония была захвачена во время штурма, который, если верить Иосифу, вновь произошёл по инициативе солдат, без приказа военачальника. В начале четвёртой стражи ночи двадцать солдат из числа охранявших террасы, собравшись для этой вылазки, позвали с собой знаменосца пятого легиона, двух всадников и трубача. Вместе они бесшумно подобрались к пролому, застали стражу спящей, перебили её, овладели стеной и приказали трубачу подать сигнал к атаке. Этот звук разбудил всех иудеев в башне; охваченные ужасом, они решили, что на них обрушились все римские силы, и бежали в храм. В тот же момент Тит, услышав звук трубы, приказал своим войскам взяться за оружие и первым ворвался в крепость Антония.

Упомянутая мной не раз мина так и не была засыпана и оставалась полностью intacta [нетронутой]. Большая часть римлян прошла по ней и достигла входа в храм. Там разгорелся ожесточённый и кровопролитный бой. Отряды Иоанна и Симона, объединившись, сделали последнюю отчаянную попытку предотвратить захват храма, который означал бы их гибель. Сражались врукопашную, и тем, кто оказался в первых рядах, приходилось либо убивать, либо погибать, ибо отступить было невозможно: задние теснили передних, не оставляя ни малейшего промежутка; если кто-то падал, следующий, наступая на его тело, занимал его место. Ярость битвы долго не ослабевала, и сражение длилось десять часов – с девятого часа ночи до седьмого часа дня. Наконец, отчаяние взяло верх над мужеством, подогреваемым лишь жаждой победы. Иудеи спасли храм, а римлянам осталось довольствоваться тем, что они удержали башню Антония.

Пока они в беспорядке отступали, центурион по имени Юлиан, который до этого наблюдал за ходом битвы рядом с Титом, не смог сдержать негодования при виде бегущих римлян и бросился в схватку. Он творил чудеса храбрости и своей невероятной доблестью обратил иудеев в бегство. Однако, согласно обычаю, повсеместно принятому тогда в войсках, его башмаки были подбиты гвоздями, и, ступив на гладкие каменные плиты, он поскользнулся и упал навзничь. Враги мгновенно окружили его, не дали подняться и закололи копьями.

Семнадцатого числа того же месяца прекратилась ежедневная жертва из-за отсутствия агнцев [15]. Известно, что эта жертва состояла из двух агнцев, которых приносили каждый день – одного утром, другого вечером. Подобного несчастья не случалось со времён нового освящения храма Иудой Маккавеем. Народ был в крайнем смятении, и до сих пор иудеи отмечают в этот день пост, отмеченный в их календаре на семнадцатое число десятого месяца.

Тит, страстно желавший спасти храм, воспользовался этим событием, чтобы вновь попытаться смягчить непреклонность осаждённых. Он поручил Иосифу передать Иоанну, что если уж тот так жаждет войны, ему позволено выйти с любым числом своих сторонников, но чтобы он не упорствовал в желании погубить вместе с собой город и храм; чтобы перестал осквернять святое место и навлекать на себя гнев своего Бога. Тит даже предложил предоставить ему жертвенных животных для возобновления жертвоприношения, прерывание которого причиняло всей нации столь горькую скорбь. Иосиф изложил эти предложения Иоанну на местном наречии, чтобы их понял народ. Но тиран, ослеплённый безумной гордыней, ответил лишь оскорблениями и проклятиями, которыми осыпал Иосифа, завершив их заявлением, что не боится захвата города, ибо его Господь – единственный Владыка и Повелитель. Иосиф с негодованием возразил:

– Твоя уверенность, несомненно, имеет основания! Ведь ты так стараешься сохранить город и храм достойными Бога, источника всякой святости. Твоя верность в принесении жертв, которых Он требует, без сомнения, снискала Его милость! О, преступнейший из людей! Напрасно ты винишь римлян, которые, будучи благочестивее тебя, проявляют ревность к нашим законам и священным обрядам. Какая горечь и слёзы – столь печальное сравнение! Чужеземцы и враги выказывают почтение к нашему храму, а ты, рождённый иудеем и воспитанный в уважении к нашим законам, стал его разрушителем!

Иосиф добавил, что у Иоанна ещё есть время раскаяться, и что он уполномочен обещать ему от имени римлян прощение и неприкосновенность. Но ни упрёки, ни обещания не произвели никакого впечатления на Иоанна. Он прервал Иосифа, осыпая его оскорблениями как предателя родины и жалкого раба римлян.

Ах! – вскричал Иосиф, – я вижу, что иду против